Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Учительница – президенту: «Как мы до ТАКОГО дожили?!»

Учительница – президенту: «Как мы до ТАКОГО дожили?!»

Казанская учительница опубликовала открытое письмо президенту России, в котором описала беспросветную жизнь своей семьи. Нищенские зарплаты, долги банкам, самоог...

Posted by Георгий Ефремов on 12 сен 2018, 02:09

from Facebook

"ЖИТИЯ СВЯТЫХ"

Св. Микалина

Микалина была не жмудинка*, откуда-то с Аукштайтии**, в наше местечко перебралась в те годы, когда немцы закрыли каунасский университет. Она там училась вместе с Повиласом Бяржонскисом, наверное, он и сказал, что у школы нужда в учительнице, но преподавателей нехватает всюду, могла бы устроиться и поближе к родному краю. А тут – глушь без просвета, речь до того мудрёная, не разберёшь, что там ребёнок спросил, а взрослый ответил, ужасно чёрствые люди и обхождение у них грубое. Однако она не съехала, а почему – запросто не возьмёшь и не спросишь.
Как пожаловала сюда – молодая, красивая, статная – все мужики помоложе вобрали в себя животы, расправили плечи и стали чаще подтягивать съехавшие штаны. Поначалу окрестные женщины следили за любым её шагом, но только попусту: по воскресеньям, выйдя из церкви, она две минуты стояла с тем же Бяржонскисом под каштаном, негромко с ним беседовала, потом они чинно прощались за руку и расходились. Она возвращались в свою квартирку на почте и там читала. К вечеру, при ясной погоде, шла за околицу, гуляла по гравийному просёлку, иногда мурлыкала на ходу. Бабы спрашивали у настоятеля, вдруг она засекреченная монахиня, но тот отвечал, что нет.
А почта – это простой деревянный в два этажа дом, зажатый другими такими же. На первом этаже – почта, а на втором – две небольшие квартиры. Понятно, что начальнику почты полагалась одна, а Микалине – другая. Хотя начальник – унылый, облезлый бобыль-одинец, иссохший и даже скрюченный этим своим одинцовством, но бабы надежд не теряли:
– Поснуют на виду друг у друга, глядь, и своркуются.
– Ой, нет! Раз уж до сорока постился, после не разговеешься! Оскоплённый он, может…
– Не балабонь! Мой с ним в баню ходил: всё на месте!
Начальника почты взяли одним из первых. Нашли у него в альбомах английские, американские, бразильские марки. Посчитали шпионом – и нет человека. Тогда вселился лично товарищ лейтенант Влоб, но приходил он редко. Битые ночи просиживал в докторском доме, в подвале, где допрашивал арестованных. Микалина уже не гуляла по вечерам и ничего не мурлыкала.
И раньше была скучновата жизнь в нашей-то глухомани, а теперь и вовсе местечко поникло, съёжилось, вжалось само в себя, как орех в скорлупку. Не хватало хлеба, обуви, керосина, а детворы хватало, и школа работала. Укрывая своей рукой их крохотные ладошки, Микалина учила писать „м“, и „a“, и все остальные буквы. Потом они вырастут в разных мужчин и женщин, но все будут помнить прикосновенье её ладони и запах жёлтых её волос. Аиром пахли эти волосы, аиром за мельницкой плотиной.
Все видели и все знали, как она проводила дни, а вот ночи?..

Оба её окна прямиком выходили на площадь. Посередине, а нет, чуть ближе к одной из вливавшихся улочек, стоял деревянный крест, и две ёлки – уже переросшие крест – зеленели у него по бокам. Если ёлки, деревья печали, – значит, в память какого-то скорбного случая, но какого – она до поры не знала. То ли тут сгинул какой-никакой доброволец, борец за свободу, то ли кто-то ещё, но ёлочки не могли превзойти ростом крест за два-три года. Да и боёв за свободу и независимость не было рядом с местечком, хотя в восемнадцатом, используя междувластие, четыре большевика устроили «ревсовет», но месяца не прошло – из-под Седы прискакал Плехавичюс* со своими ребятами, большевиков разогнал, а наиболее вредного отвёл подальше и застрелил. Это ей рассказал школьный сторож.
Не было у неё на окнах длинных красивых штор, только светлые бязевые до половины стекла, – снизу-то, с мостовой немного усмотришь, разве край потолка. Потому ей нужды не было, чуть проснёшься, бежать к окну их распахивать. Так они и маячили, задёрнутые, весь день. Как-то она взглянула на вымазанное серостью небо и решила взять зонтик. А внизу, на сырой мостовой, застыла как вкопанная. Сами глаза отыскали: под крестом что-то белело. Там лежали двое, раздетые до исподнего и босые. Крови не было. Ни на убитых, ни на камнях, ночью ливень всё смыл. Она отвела взгляд, наклонила голову и поспешила к школе, а по дороге всё повторяла как заведённая: «Нынче ты не ходи и не стой у доски, нынче ты не ходи и не стой у доски, на чёрном фоне детишки вмиг разглядят и боязнь, и бледность…» Дети сами были испуганные и бледные, но потом и они привыкнут.
Уже самой первой зимой, когда она осталась одна в холодеющей школе вырезать к Рождеству снежинки, тихо вошёл школьный сторож и позвал пить чай. Два таких миленьких старичка, они всё делали вместе: топили печи, мыли полы, посыпали песком дорожки, под окнами посадили сирень и жасмин. Чуть не до самого Поминовенья** на главной клумбе всё цвели и цвели георгины. Оба льнули и жались к школе, всегда у них было тепло и чисто, и даже по вечерам пахло вымытыми полами. Может быть, они одни из всех понимали, как трудно молодой девушке среди чужих, да ещё зимой, да ещё бесконечными вечерами, да к тому же без местного говорка, на котором все кругом тараторят, а ей страшно не так обмолвиться. Наверное, не они одни понимали, но только они звали её на чай. После она и без приглашения заходила. Старички были словоохотливые, пытливые, всё вызнавали, откуда родом, родители кто, а как у них там называется то или это, прямо языковеды. Они с улыбкой рассказывали, с улыбкой и слушали, ведь сами тут родились, выросли и состарились, всё про всё знали, со всеми знакомы, и вот тогда у неё в голове шелохнулась мысль, но мелькнула и сразу пропала…
Тем утром она не могла проводить уроки. Наказав ребятишкам, чтобы не шли к кресту на площади и не глазели на мертвецов, она постучала к старикам, без приглашения села, поставила локти на стол, уткнулась в них и разрыдалась. Никто не утешал её, не унимал, и она плакала, пока были слёзы.
Старики сидели рядком на краю кровати и глядели в окно. И сторож сказал сам себе:
– Там лежат Вашкис и Ругинис.
Она прислушалась. А старуха добавила:
– Вашкис как-то вышиб окно в школе. Кидал снежки – вот и выбил.
В этот раз ей не предложили чая. Как теперь его пить? А сторож ещё сказал:
– Мы, добровольцы, все были переписаны. Кто погиб, кто ранен, кто выжил. Ни одного не забыли.
Домой она шла медленно, всё так же потупив голову, а на мосту, когда затрещали под каблуками старые доски, заодно с этим звуком ворвалась в уши, забилась мысль: «Страна, которая забывает своих погибших детей, сама осуждена к погибели. Рано или поздно». И другая мысль ни с того, ни с сего: «Какие они старики!.. Им и шестидесяти ещё нет!»
Ей так нравился запах свежемытых полов! У себя она мыла пол трижды в неделю. Потом сидела, ничего не делала и мечтала. Так должен был пахнуть её подлинный дом, где она будет жить и стариться. А последние запахи, какие она учует, пускай будут холодная колодезная вода и горячий воск. И запах жука, которого внучка нечаянно раздавила в ладони, вот прибежала впопыхах со двора на её голос и теперь стоит у кровати, виновато пряча ладонь за спиной.
Она мыла и лестницу, но только раз в неделю. Эта работа была не очень мила. Ей казалось, что Влоб, возвращаясь под утро из докторского подвала, несёт на ботинках кровь.
До неё тут жил старый учитель, вдовец. Летним днём, взявши книгу, он пошёл на пруд. Книгу нашли у воды, а его самого – в затоне посреди аира. Такая смерть во время войны ей совсем не казалась ужасной. Всё было, как он оставил перед уходом: мебель, книги, застеленная кровать, сковорода на каменке, а в ней хлебный ломтик, и на ломтике даже следы от его зубов. Она увидела и расплакалась, но потом поняла: старый учитель так передал ей и книги свои, и хлеб свой насущный. Хоть клади в узелок и носи на шее.
Когда мыла пол впервые, старалась пролезть во все уголки, все потайки за шкафами. Меж каменкой и стеной был неширокий просвет, заполняемый только мятым помойным ведром. Она приподняла ведро и поставила сзади себя. Внутри, на донце белели скорлупки от двух яиц. Этот угол, скорее всего, самый нечистый. Ей почудилось, что край одной половицы, косо прилегшей к стенке, будто бы подаётся. «Господи! – ужаснулась она. – Сколько ж туда посуды напáдало!..» Потрогала пальцами, подёргала влево-вправо, на себя потянула, но ухватить было не за что. Тогда подсунула старый хлебный нож – и легко подняла доску. Из половицы торчали два деревянных шипа, а снизу – два ответных отверстия. И – чернела щель, куда можно просунуть руку. Легко поместила половицу обратно. Был тайник – и пусть будет. Ей таить нечего.
Знала сама, почему вспомнилось потайное место, почему так медленно шла она по мосту, а потом ещё медленнее – по брусчатке в гору. Они будут валяться там, и она не осмелится снова на них поглядеть. Довольно уже и того, что теперь она знает их имена. Ночью запишет. Запишет и то, что Вашкис выбил в школе стекло, а нынче, двенадцатого октября, он лежит – застрелен и брошен посреди площади.
Она, работник советской школы, не могла пойти ни в церковь, ни домой к настоятелю. А там бы она узнала много местных историй – и все записала. Самóй чудилось, что она помешалась на этих записях. Уже безошибочно всё понимала по-жмудски, но не надеялась тóлком освоить язык. Жмудином надо родиться. И ощущала, что местечко помалу оттаивает, – не считает её своей, чуждый говор помехой, но и не держит за совсем стороннюю. Жмудины должны были удостовериться, что училка однажды не бросит ихних детей и не сбежит от здешней убогости, грубости и отчуждённости.
Та вечерняя запись была и первой, и самой короткой. Главного она покуда не знала: где их зароют? В Песках или в Дёрнах? Дёрнами тут называют торфяники. На Песках она временами гуляла, а к Дёрнам никогда не сворачивала, – к чему ей такое унылое место?
Написала несколько фраз и задумалась: а чёрный наряд у неё есть? Была одна чёрная юбка, и зимнее пальто было тоже чёрное. Был и чёрный платок, купленный ещё в Каунасе, перед поездкой на тёткины похороны. Похоже, всё было.
До полуночи они ничего не предпримут. Лишь когда самый крепкий сон сморит всех утомлённых. Не обязательно этой ночью, можно и завтра, и послезавтра. Она будет готова. Поспит с вечера, а к полуночи встанет.
Она стояла перед старым учительским зеркалом и гадала, как будет лучше повязать чёрный платок, чтобы остались только глаза. Вот теперь хорошо. Когда придётся сидеть в темноте, загасив лампу и приникнув к окну, с улицы не должны белеть ни её волосы, ни лицо.
Она так и сделала, как решила. Дождя не было, и луны не было, в октябре светлые ночи редки. Она верила, что в заоконной тьме различит два светлых пятна, ведь они лежат совсем рядом, почти у неё под окнами, их исподнее должно во мраке белеть. Но было черно. «Почему?.. Почему?.. – она била себя кулачком по коленям. – Что ж я такая слепая, и ничего не вижу?..» А через час успокаивалась уже другими словами: «Погоди. Не впадай в панику. Ты не можешь видеть, но можешь всё слышать».
Они же не понесут убитых по воздуху, как летучие мыши, на подводе приедут или на этом своём драндулете-грузовике. Подковы зацокают по камням, заскрипят колёса, а от грузовика будет ещё шумнее.
Грузовик приехал только в ночь с воскресенья на понедельник, но врасплох её не застал. Лейтенанта не было дома, никто не слышал, как она сошла по ступеням. Звук мотора удалялся к Пескам, не к торфяникам. Торфяники-Дёрны далековато, там ещё на лесных нарвёшься.
Мотор затих на Песках. Она не подходила близко, присела в низинке, слушала, как они там шуруют лопатами. Она придёт сюда днём, ясно увидит свежераскопанную дресву. Потом всё опишет и даже начертит план.
По вечерам она тяжко думала. Многие другие её ровесницы так себя не утруждали. А она всё думала, что надо бы поделиться с кем-то, но с кем? Со школьным сторожем? С настоятелем?.. Нет, не время. Да и записей пока мало. Она переписала всех «стрибков» в местечке и двух дознавателей – Влоба и того другого, записала высланных, ушедших с немцами, взятых в русскую армию, раскулаченных, сбежавших в местечко с хуторов от партизанской кары, – всё, что узнала от сторожа. Хотела вписать и «стрибковых» детей, которых учила, было их пятеро, но посидела в тоске над листком и никого не вписала.
В тот день пожаловал из района инспектор, осмотрел всю школу, отметил, что много запертых помещений, и сказал, что школа станет расти, – с каждым учебным годом на один класс, пока не превратится в семилетку, надо откуда-то раздобыть ещё четырёх преподавателей. Она должна была отчитаться, чтó школа готовит к октябрьским праздникам, какие стихи дети будут читать о Сталине. Он уехал, а они стали разучивать эти стихи, но голова разболелась, и она постучала к сторожу рассказать новости и посидеть за чаем.
В тот раз они говорили дольше, чем обычно. Вашкис и Ругинис уже у креста не лежали.
– И никто не узнает, где, как щенят, закопали… – в глазах сторожихи стояли слёзы.
– Кое-кто зна… – и Микалина прикусила губу.
Сторож очень внимательно поглядел на неё:
– Я Бяржонскисам дядя.
Господи, как отлегло сразу!.. Женщины обнялись.

Близились Все Святые*. Микалина снова оделась в чёрное. Разве знаешь, а вдруг там охрану поставили. Редко такое бывает, чтобы на Всех Святых – и без ветра, и без мороси. Хоронясь то в одной, то в иной ложбине, Микалина близилась к заветному месту. Дважды падала, но ничего не выпустила из рук. Не было уверенности, что направление точное, но хотя бы примерно… Наутро одинокая свечка в стакане ещё горела среди Песков.
Всё ближе была Октябрьская годовщина. Кто-нибудь из района приедет и, конечно, будет читать длинную лекцию. Школьники, уже разучившие четыре стихотворения о Сталине, должны будут вечером их декламировать в местном клубе, – дай Господи, чтобы не растерялись, не сбились, не спутались. Не то – жди беды. А клуб – бывший скаутский штаб. Утопший учитель до войны ставил тут спектакли, собрал струнную капеллу, – это она как-то вечером записала. Теперь в клубе допускались лишь танцы, нечасто, каждое второе-третье воскресенье. Вот как сегодня. Она туда никогда не ходила, сначала сама не хотела, а теперь – разве можно? Как плясать в зале, из окон которого недавно виднелись брошенные на площади трупы?..
С утра в понедельник она рассчитывала дольше поспать. Уроков не будет, в полдень она хотела порепетировать в последний раз с ребятишками. Её разбудило грустное, смурное коровье мычание. Она подбежала к окну, поглядела поверх занавесок. Пал густой мокрый снег, по которому гнали четырёх понурых коровок. И в её сердце вошла такая тупая тоска, такое предчувствие горя, что больше ничего она не придумала как снова рухнуть в постель и зарыться в подушку. Не надо искать причину, отчего эта стылая горечь вдруг проникает в сердце, всё равно – никогда ничего не поймёшь. Надо ждать и терпеть. Через час-другой всё само пройдёт.
В дверь кто-то стучал. Вчера она невзначай спросила у сторожихи, вдруг они квасили до холодов капусту, вот, наверное, та и пришла. Но за дверью, вежливо улыбаясь, стоял лейтенант Влоб, а в руке у него был листок бумаги.
– Я к вам за помощью.
– Не знаю, смогу ли помочь.
– Я объясню.
– Тогда входите, – и она попятилась, чтобы он не застрял в неприбранной кухне, с вечера не успела тут навести порядок – всё правила записи.
Она села на край кровати, а ему указала на стул:
– Прошу садиться.

– Я постою, – и стоял напротив, такой высокий, такой неприятный, что рука сама потянулась к шее: вдруг развязались тесёмочки на груди? – Местечко за ночь обклеено прокламациями, – лейтенант перегнул листок пополам, но она успела прочесть, пусть и вверх ногами. Зелёным ученическим карандашом. Печатнымии буквами. Полукругом: «За свободу Отчизны!» И внизу – Коломны*. – Текста не разобрать, а снизу стихи. Вы раньше их не читали?
Когда она прочитала, снова спросил:
– Майронис?.. Бразджёнис?..
– Нет.
– Вдруг вы это в печати видели? В журнале? В газете?
– Нет.
– Может, это Бяржонскис?
Она почувствовала сама, как покраснела – до самых тесёмочек. Затрясла головой, ещё ниже её опустила:
– Н-нет.
Лейтенант забрал бумагу обратно и сунул её в карман.
– Спасибо за помощь.
– Чем же я помогла…
– Помогли, помогли.
Он повернулся к выходу, а она – привстала с кровати вплотную к его спине. Чуть не упёрлась в неё, когда Влоб резко стал посреди кухни. Её простецкие зимние башмаки стояли на каменке, густо облипшие и дресвой, и глиной. Зачем, зачем я ждала, чтобы высохли?
– Одевайтесь.
…Они шли по местечку бок о бок и были едва различимы сквозь тяжёлые мокрые хлопья…

* уроженка Жмуди (Жемайтии), западной части Литвы
** из северо-восточной Литвы
*Повилас Плехавичюс (18901973) – политический деятель, генерал, создатель национальной армии
** у католиков День поминовения – 2 ноября
* Два первых ноябрьских дня в католическом календаре посвящены усопшим: День всех святых (1 ноября) и  День поминовения (2 ноября) следуют один за другим
* «Коломны» или Столпы Гедиминовичей — догеральдический и геральдический знак Великого княжества Литовского

__________________________________________
Эта и другие новеллы Ромауалдаса ГРАНАУСКАСА из книги "Жития святых" будут изданы в 4 томе моего собрания (это будет том прозаических переводов, я скоро подробнее расскажу про весь проект)

По случаю

Марк Фрейдкин:


Наш учитель (если хроники раскрыть)
был любитель с чувством выпить-покурить.
Он нередко привлекал к себе сердца
сигареткой и бутылочкой винца.

Забыть ли наши вечера, и наши вечеринки,
и юный жар, и юный бред, и смех, и кутерьму.
И он – за дружеским столом с расстёгнутой ширинкой,
и мы сидим, боясь дыхнуть, и смотрим в рот ему.

Наш учитель, кормщик наш и Арион,
был любитель экспрессивных идиом.
Коль в ударе он бывал иль с бодуна,
то рыдали все девицы как одна.

Его одесские бонмо и хармские замашки
тогда казались нам сродни чудесному стиху.
Влетит стрелой, бывало, в класс с ширинкой нараспашку
и раздраконит всех и вся, чтоб знали ху из ху.

Наш учитель (тех не вычеркнуть страниц)
был любитель и любимец учениц.
Несравненный был знаток он этих дел
и мгновенно достигал, чего хотел.

И вспоминают до сих пор тогдашние лолитки,
как на излёте сентября по школьному двору
спешил брюнет цветущих лет с незапертой калиткой
и все они слетались вмиг, как бабочки к костру.

Наш учитель (я прощения прошу)
был любитель вешать на уши лапшу.
Он не раз нам о возвышенном вещал
и прекрасным под завязку накачал.

Труды и дни свои верша в исканье непрестанном,
навек избрав себе в удел высокую нужду,
он шёл по жизни напролом с раскрытым Мандельштамом,
сужденья пылкие о нём рожая на ходу.

Наш учитель, он, создавший наш мирок,
вдохновитель, предводитель и пророк,
знал, заметим, в совершенстве ремесло.
Жаль, что детям так, как нам, не повезло.

Он нам не только объяснил про Бога, мать и душу,
он нам не только указал тропинку на Парнас –
он из кромешного дерьма нас вытащил наружу,
и нам вовеки не забыть, что значит он для нас.

Наш учитель...

ПИСЬМО КАМЫ ГИНКАСА МАРЮСУ ИВАШКЯВИЧЮСУ

Не могу не поделиться пронзительным письмом, которое знаменитый режиссёр посвятил участникам нашего Марша памяти в Молетай. И тем литовцам, которые спасли его и его семью.
                                                                                         Марюс Ивашкявичюс

_____________________________________________________________________

             
Уважаемый Марюс
                                                          и все-все-все,
                                                                                     в том числе, я убеждён, и госпожа
Президент, и господин Председатель правительства, словом, все-все, кто будет участвовать в этом очистительном Шествии!
       Если бы я узнал о нём хоть на несколько дней раньше, я бы, конечно, был вместе с вами. Я – еврей. Я – чистокровный еврей. Я – еврей во всех поколениях. Я не из Молетай, но я из Литвы. Я из моей Литвы. Я закончил «Саломейку»*, учился на литовского артиста вместе с Рутой Сталилюнайте**.
       Мой отец родился в Паневежисе, закончил литовскую гимназию и Университет Витаутаса Великого, служил в литовской армии. Мой дед родился в Мусниках, другой мой дед из Вилкавишкиса. Я уверен, что и мои прапрадеды – литваки.
       Ни литовцы-убийцы (žydšaudžiai, жидоморы), расстреливавшие евреев и убившие моего деда, мою тётю, мою бабушку, моего дядю и еще одного моего дядю,
       ни чиновники Советской Литвы, отказавшие мне в республиканском месте при поступлении к Товстоногову, указав на мою «некоренную национальность»,
       ни даже сегодняшние законы уже свободной Литвы, отказавшие мне в литовском гражданстве
       не отнимут у меня моей Родины.
       Считайте, что я иду вместе с вами по улицам Молетай до места расстрела. Причём иду вместе со своими десятью внуками, которых могло и не быть, потому что и меня могло не быть, потому что, если бы не литовцы Зося Бинкене, Владас Варчикас, монах Бронюс Готаутас, монашка Антонина Вайчюнайте, спасшие меня, я лежал бы вместе с тридцатью тысячами расстрелянных под Каунасом в Девятом Форте.
       Я прошу вас также положить от моего имени Камень Памяти и Скорби.

                                                                                                                                   
                                                                      KAMA GINKAS
___________________________________________________________________________________________________
* виленская литовская школа №2
** Rūta Staliliūnaitė (1938-2011) — замечательная актриса театра и кино, народная артистка Литвы

ШКОЛА НАЯВУ

Вчера, 17 ноября 2015. Отмечаем 50 лет поступления в Школу и нашего общего знакомства:

Виктор Локуциевский, Алексей Черноуцан, Владимир Фёдорович Овчиннников, Елена Голенко, Борис Новиков, Светлана Ганелина

Алексей Черноуцан

Яков Хейфец, Георгий Ефремов, Андрей Цатурян

Шеф: Овчинников Владимир Фёдорович

фотографии сделал Виктор Тумаркин, спасибо преогромное (я-то забыл фотоаппарат дома)

РАЗ В ПОЛВЕКА

Дорогие любимые однокашники - поступленцы 1965 года! Собираемся в Школе в следующий вторник, 17 ноября, в 18.00. Будем воспевать прежнее и перепевать старое!

ВТОРОШКОЛЬНИКАМ ВЫПУСКА 68-69 годов

Дорогие мои!
Накануне сентября некоторые из нас навестили Школу и условились повидаться более подробно и шумно. Всё-таки - 50 лет нашему знакомству: друг с другом и со Школой.
Предложения о дате: 28 - 31 октября с.г. Или даже первая (каникулярная) неделя (декада) ноября.
Жду любых пожеланий о сроке и содержании нашей встречи.
Удачи и здоровья всем!

P.S. Уже теперь вижу: ни на что особенно массовое нацеливаться не стóит. Наверное, хорошо бы просто навестить Шефа в преддверии каникул (можно и несколько раз). Мне удобно оказаться в Москве 31 октября. Но если понадобится и захочется, я могу прибыть и раньше. Лишь бы условиться.
На всякий случай даю все свои координаты.
Скайп: Jurgis52.
Электронная почта: Jurgis1952@yandex.ru.
Телефоны - (Литва) +370 689 38906; (Россия) +7 915 209 1603
.


фильм об Анатолии ЯКОБСОНЕ

...Наш учитель, он, создавший наш мирок,
вдохновитель, предводитель и пророк,
знал, заметим, в совершенстве ремесло.
Жаль, что детям так, как нам, не повезло.

Он нам не только объяснил про Бога, мать и душу,
он нам не только указал тропинку на Парнас –
он из кромешного дерьма нас вытащил наружу,
и нам вовеки не забыть, что значит он для нас.

Наш учитель...

                                  (из песни Марка Фрейдкина)


https://yadi.sk/d/Q-Q5Ns5gitALB